[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм - Александр Лиманский

и слизь, только плотнее, толще, с видимой внутренней структурой. Он крепился к стене двумя утолщениями, похожими на корни, и слегка покачивался, хотя в зале не было ни ветра, ни сквозняка.

Я повёл фонарём дальше. Второй кокон. Третий. Пятый. Десятый.

Они висели гроздьями. На стенах, на колоннах, на конвейерных лентах, на потолочных балках. Рядами и кучами, крупные и мелкие, от размера футбольного мяча до размера взрослого человека. Некоторые висели поодиночке, некоторые слипались по три-четыре штуки, образуя скопления, похожие на виноградные гроздья, выращенные в аду.

Сотни. Фонарь считал за меня, выхватывая из темноты всё новые и новые, и каждый следующий луч освещал очередную гроздь, и мозг перестал считать на третьем десятке, потому что арифметика стала бессмысленной. Их было много. Очень много. Достаточно, чтобы заполнить бывший цех от стены до стены и превратить его в нечто, чему в моём словаре подходило только одно слово.

Гнездо.

Я замер. Поднял кулак, стандартный сигнал «стоп». Группа встала.

Активировал «Сейсмическую Поступь» в пассивном режиме.

Перк работал как стетоскоп, только вместо сердцебиения пациента он слушал вибрации окружающего пространства, улавливая колебания, которые человеческое ухо пропускало. Пол под ботинками превратился в мембрану, передающую каждое движение, каждый толчок, каждый импульс на сотни метров вокруг.

И я услышал.

Тук-тук. Пауза. Тук-тук. Пауза. Тук-тук.

Ритм. Медленный, размеренный, с интервалом около двух секунд. Сердцебиение. Замедленное, глубокое, как у спящего зверя. Оно шло от ближайшего кокона, передаваясь через стену, через пол, через слизь, которая соединяла всё в единую живую сеть.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

От второго кокона. От третьего. От десятого. Каждый бился в своём ритме, слегка отличающемся от соседнего, и все вместе они создавали полифонию, тихую, мерную, наполняющую зал гулом, который я чувствовал подошвами, коленями, позвоночником. Сотни сердец, бьющихся в темноте. Сотни тварей, спящих в своих чёрных мешках, ожидая чего-то.

Или кого-то.

Я поднёс руку к гарнитуре. Прижал кнопку передачи. Голос, который вышел из моего горла, был тихим, ровным и очень спокойным, потому что паника в рации убивает быстрее пуль.

— Командир. Там живое. В каждом коконе. Сердцебиение замедленное. Анабиоз.

Тишина в эфире. Полторы секунды, которые казались минутой.

— Сколько? — голос Гризли, тоже тихий, тоже ровный.

— Сотни.

Ещё секунда тишины. Потом короткий выдох, который мог быть и матом, и молитвой.

— Шеф, — голос Евы прорезался на внутреннем канале, и впервые за всё время нашего знакомства в нём не было ни сарказма, ни иронии, только сухая, деловитая настороженность аналитической системы, обнаружившей нечто, что не вписывалось в базу данных. — Это не просто звери. Биосигнатуры странные. Несколько генетических профилей в одной особи. Я бы сказала «гибриды», но это слово подразумевает скрещивание двух видов, а здесь я насчитываю минимум четыре. Такого не бывает. Точнее, не должно быть.

Хм. Четыре вида в одном теле. Я вспомнил лабораторию Штерна, карантинный блок, клетки с тварями, которых полковник пытал и модифицировал ради своих поганых экспериментов. Вспомнил изуродованных динозавров с вживлёнными контроллерами, с пересаженными конечностями, с глазами, в которых не осталось ничего от живых существ.

Штерн занимался этим на «Четвёрке». Небольшая лаборатория, несколько десятков образцов.

А что, если здесь, в этой шахте, кто-то делал то же самое? Только давно. И масштабнее. Гораздо масштабнее. И эксперимент вышел из-под контроля.

«Они не умирают.»

Надпись на стене обрела новый смысл. Тяжёлый, конкретный. Мертвецы за баррикадой отстреливались от этих тварей, и пули их не убивали. Регенерация? Мутация? Какой-нибудь побочный эффект генетических экспериментов, превративший подопытных динозавров в нечто, что не подчиняется обычным правилам смерти?

Вопросов было больше, чем патронов в магазине. А патроны, как подсказывал опыт, могли понадобиться раньше, чем ответы.

— Отходим? — одними губами спросил Фид. Он стоял рядом, и его обычная ухмылка пропала, как не бывало, а на смену ей пришло выражение профессионала, который оценил обстановку и пришёл к выводу, что обстановка паршивая.

Гризли медлил. Я видел, как он думает, как перебирает варианты, как взвешивает миссию против риска и пытается найти баланс. Пятьдесят тысяч кредитов на одной чаше. Сотни неизвестных тварей в анабиозе на другой. Командирское решение, от которого зависело, выйдем мы отсюда своими ногами или не выйдем совсем.

Он не успел ответить.

Луч фонаря Дока, который медленно водил им по залу, фиксируя коконы с тем же профессиональным любопытством, с каким он осматривал скелеты, остановился на одном из наростов. Прямо на уровне глаз, на колонне в трёх метрах от нас. Луч задержался на поверхности кокона на секунду, может, две.

Кокон дёрнулся.

Резкое судорожное движение, от которого по чёрной оболочке пошла рябь, как по луже, в которую бросили камень. Слизь натянулась, треснула с влажным звуком, похожим на чавканье, и из щели показалось что-то бледное.

Лапа. Когтистая, длиннопалая, покрытая не чешуёй, а голой, молочно-белой кожей, влажной и блестящей, как у новорождённого. Когти длинные, загнутые, полупрозрачные, с видимой сетью тёмных сосудов внутри. Пальцы разжались, сжались, разжались снова, пробуя воздух, привыкая к пространству за пределами кокона.

Потом тварь завизжала.

Звук вошёл в череп как сверло. Тонкий, пронзительный, на частоте, от которой зубы свело судорогой, а ноктовизор «Генезиса» пошёл помехами, рябью, горизонтальными полосами, как старый телевизор с плохой антенной. Визг заполнил зал, отразился от стен, от потолка, от пола, и вернулся усиленный многократно, превращённый эхом в волну, которая ударила по барабанным перепонкам с почти физической силой.

На визг отозвалось всё.

Ближайшие коконы затряслись одновременно, и по залу прокатился звук, который я запомню до конца жизни. Треск. Влажный, хрусткий, множественный, как если бы сотня яиц лопнула одновременно. Чёрная слизь рвалась, расползалась, обнажая то, что прятала внутри, и в темноте замелькали бледные конечности, выгнутые спины, провалы безглазых морд с разинутыми пастями.

С потолка посыпались тени. Тяжёлые, мокрые шлепки о каменный пол, один за другим, как град, и каждый шлепок означал, что очередная тварь проснулась, упала вниз и уже стоит на ногах, поворачивая безглазую голову в нашу сторону, ориентируясь на звук, на тепло, на запах живой крови.

Стены зашевелились. Коконы на них лопались, как нарывы, извергая содержимое, и бледные тела отделялись от чёрной слизи с хлюпающим звуком, падали на пол и тут же поднимались, быстро, рывком, с нечеловеческой координацией существ, которые не знают неловкости и слабости.

Зал наполнился движением. Шорох когтей по камню, чавканье слизи, тихий свистящий шёпот дыхания, который шёл отовсюду и ниоткуда. Десятки теней. Может, больше. Фонари метались, выхватывая из темноты вспышки бледной кожи, блеск когтей, провалы пастей, но каждый луч находил новую тварь, и новую, и